Он был одним из тех, с кого в Европе началась мода на все японское. Он был первым, отменившим вытачки, узкие рукава, застежки-«молнии». Он был первым, предложившим Европе рукава-кимоно, набивные рисунки, яркие цветы на юбках. Европа была в восторге от Кензо!

Такада родился 27 февраля 1939 года в провинции Хиого, в деревушке у подножия древнего замка Химейи. Кензо был последним, пятым ребенком в семье владельца чайного домика. Больше всего он любил разглядывать модные журналы своих сестер и рисовать костюмы для бумажных кукол. Однако мечта Кензо поступить в знаменитый «Бунка Гакуен», где готовили модельеров, была более чем призрачна: мальчикам дорога туда была закрыта. Да и родители Кензо решительно воспротивились его выбору, пообещав поддержку лишь в случае, если он поступит в университет.

Промаявшись семестр на факультете английской литературы, Кензо бросил учебу и, в пух и прах, разругавшись с родителями, навсегда покинул родной город. Без средств, без связей, но твердо знавший, чего хочет, он устремился в Токио, где первым делом нашел работу и поступил на заочные дизайнерские курсы. Непокорному сыну пришлось несладко. За 7 долларов в месяц он подрабатывал в мастерской одного художника — мыл ему кисти и грунтовал холсты. Этого кое-как хватало, чтобы оплачивать заочные курсы дизайна одежды. Правда, совсем не хватало, чтобы есть.

Зато, когда ему исполнилось 19, у него было уже достаточно опыта, чтобы поступить в школу дизайна, и достаточно храбрости, чтобы закрыть глаза на тот факт, что в этой школе учились только девушки. Через три года обучения графа дневника Кензо, куда он записывал свои достижения, пополнилась двумя новыми пунктами. Пункт первый: «Получил ежегодную премию дизайнерской школы Soen. Оч. престижно». Пункт второй: «Создаю по 40 моделей в год для сети женской одежды Sanai. Оч. доволен собой». Так он писал, сидя вечерами на полуразвалившейся кровати в стареньком домике на окраине Токио, который приобрел за гроши. А по ночам мечтал о Париже. Ему казалось, он знает, что в этом городе живет его муза. Ему казалось, они обязательно встретятся там. Ему казалось, что, как только они встретятся, он создаст такие платья, какие еще не создавал никто, и весь мир сразу поймет, что на свете появился новый гений, и забудет старые, пышные кринолины, и начнет одеваться по-новому… Вот только как туда добраться, в этот Париж?

Чуть позже ему улыбнулась удача — Кензо внезапно «разбогател». Городские власти приняли решение о переустройстве квартала, где находился дом молодого дизайнера. Здание снесли, а Кензо получил компенсацию — 350 тысяч иен. Вместо того чтобы сразу же купить дом, Кензо решил потратить деньги на поездку в город своей мечты — Париж. И вовсе не ради того, чтобы посмотреть на собор Парижской Богоматери, а ради славы и международного признания.

1 января 1965 года он приехал в Марсель и сел в поезд, который отправлялся в Париж. Он не говорил по-французски, у него не было ни работы, ни денег. Когда он добрался до Парижа, то обнаружил, что, во-первых, там пахнет ландышами и круассанами и, во-вторых, что встреча с музой откладывается на неопределенный срок. А ведь за долгие дни плавания он успел создать сто двадцать принципиально новых и совершенно поразительных моделей, пять дивных коллекций и даже провести три показа. Поскольку все это он проделал, естественно, мысленно, то все показы, понятное дело, прошли на ура.

Но за углом Лионского вокзала в Париже его поджидала неудача. Город его мечты не хотел замечать начинающего японского дизайнера, который даже и говорить-то по-французски толком не умел. Ютясь в тесной комнатушке на Клиши, где даже не было удобств, Кензо пытался постичь все законы и тонкости мира моды. Он регулярно посещает все важнейшие показы — Кардена, Диора, Шанель — и все глубже погружается в пучину депрессии. Haute couture — недоступная цель, параллельная вселенная, идеальная одежда, далекая от реальной жизни. Кензо понял, что если пойдет традиционным путем, то ничего не добьется. Понадобятся десятилетия, чтобы сравняться с грандиозными именами. Нужно было нечто новое, чего пресыщенный Париж еще не пробовал. В перерывах между показами он проводил время в поисках своей музы.

Он искал ее, бродя по парижским улочкам, искал, путешествуя по парижским блошиным рынкам, искал, сидя часами в открытых кафе со стаканом воды и чашкой кофе (на большее средств пока не хватало) и разглядывая прохожих… Прохожие были одеты прекрасно, прохожие были одеты ужасно, прохожие, одним словом, были одеты кто во что горазд, и хуже всего было то, что он решительно не знал, что им предложить. Он не мог предложить им стать еще более элегантными — это уже сделала Шанель. Он не хотел сделать их еще более роскошными — это им предлагал Сен-Лоран. Он хотел… он не знал, что он хотел. Ему было 30 лет, и он твердо знал, что вот-вот станет очень знаменитым, вот только было пока не ясно, когда и как. Он не знал этого до тех пор, пока не вспомнил, что видел в своей жизни нечто, чего не видели метры haute couture — японские сады цветов.

Чуть позже на блошином рынке Кензо встречает владельца бутика в Галерее Vivienne Луи Феро. Кензо демонстрирует ему последние эскизы. Феро сразу понял, с кем имеет дело, и, прикупив пяток из принесенных работ, рекомендовал удивительного японца редактору Elle. Это была удача.

Познакомившись с представителями прессы, Кензо понял, что именно журналисты помогут ему разобраться в конъюнктуре французской моды и сведут с нужными людьми. Мнение, что Кензо — едва ли не первый в истории прет-а-порте персонаж, «раскрученный» при помощи PR-технологии, не лишено оснований: друзья-журналисты старались вовсю, продвигая его на авансцену парижского бомонда. Он же привлекал людей не только своим талантом, но и экзотической внешностью, умением дружить и нравиться окружающим. Он был гостем на всех дефиле, обзавелся связями среди гуру европейской моды и между делом подсовывал им свои эскизы. В конце концов за ним стали охотиться владельцы известных бутиков и модных журналов.

Молодежная мода принесла ему быстрый успех. Его модели уже тогда отличала неподражаемая смесь цветов и рисунков. Клетка, полоска, цветочные и «звериные» рисунки смешивались в самых невероятных сочетаниях, оставляя впечатление жизнерадостности и «удовольствия от каникул». Сам Кензо определял свой стиль как «разрушение Haute Couture», сочетая дальневосточные и другие этнические влияния с парижским шиком.